Северяне в Париже. Разговор с Дмитрием Макаровым

В разговоре:

• Русская эмиграция XIX–XX веков и сегодняшние волны
• Париж 1920–30-х: Бунин, Тэффи, Вертинский, Ахматова, Гумилёв
• Монпарнас, «Улей», Бато-Лавуар, Модильяни, Шагал
• Иосиф Бродский и поэтический Париж
• Семья Струве, ИМКА (YMCA) и интеллектуальная эмиграция
• Жильё в Париже и пригородах, цены и быт
• Легализация во Франции: APS, паспорт талантов, работа
• Банки, медицина и карта Vitale
• Транспорт, метро и городские бунты
• Почему Париж «портится» уже 150 лет — и почему в него всё равно возвращаются

Это разговор о том, как город становится домом, почему эмиграция — это не точка, а процесс, и почему Париж — это прежде всего люди.

Дмитрий Макаров (поэт, писатель и профессиональный путешественник):

«Сегодня дождь, и это хорошо.
Соседки белый кот гулять ушел.
Его зовут Нуар и он глухой.

Что дальше? — ничего хорошего.
Но в дождь грустить в Париже не положено.
Соседки, улыбаясь, голова
кивает встречным нам:
«Ça va, ça va».

Тринадцать лет, зачем-то вес указан,
портрет в три четверти сверкает синим глазом.

Мне бы домой, я без зонта,
в руке еще пакет бумажный.
Клянусь, я этого кота
встречал уже на жизненном пути.»

Глухой белый кот по кличке Нуар — это воплощение какой-то нашей жизни.

Катя Пал (ведущая программы «Осознанная релокация»): Потерянной.

Катя: Дима, привет.

Дмитрий: Катя, привет!

Катя: Очень рада. Мы в Париже. Мы в программе «Осознанная релокация». Мы не в Париже, да?

Дмитрий: Трудный вопрос.

Катя: Расскажешь немножко попозже об этом? Совершенно чудесное место. Я очень рада, что мы встретились с тобой, и ты можешь рассказать немного о своей жизни в Париже и о жизни наших великих соотечественников в разное время.

Дмитрий: И не таких великих.

Катя: И не таких великих. В этом прекрасном городе.

Дмитрий: В основном люди интересуются всегда великими соотечественниками, но мне кажется, что эпоха сменилась, и сегодня на первый план выходят не такие великие соотечественники.

Катя: Почему?

Дмитрий: Мне кажется, фокус интереса смещается от величия к интересной судьбе, скорее. К интересной биографии, к каким-то ярким, интересным страницам. 100 - 150 лет назад больше интересовали какие-то монархи и какие-то аристократы. Потом стали очень интересовать звёзды. А сегодня, мне кажется, всё больше интересны какие-то совершенно другие судьбы.

Катя: То есть такая тема «маленького человека».

Дмитрий: Нет, не маленького. Маленький человек — это что-то жалкое. Маленький человек — это Акакий Акакиевич. Это какие-то такие люди, которых жизнь как стеклянные стаканчики вдребезги бьёт, как щепку по свету носит, вот это всё. Нет, это не о маленьких людях, речь просто о людях. Людях, которые свою судьбу, свои планы, свои какие-то надежды вынуждены были реализовать в совершенно других обстоятельствах. Не в тех, к котором они готовились.

Представь себе Константинополь, потом Королевство Югославия. Годы там. Потом Франция или Германия. Чаще Франция. А иногда Германия, а потом Франция. И в каждой стране надо было снова начинать какую-то свою жизнь, снова реализовываться, снова искать своё место, работать, зарабатывать. Каждый раз, наверное, казалось: «Всё, самое страшное позади. Мы уже столько всего пережили. Неужели будет что-то ещё хуже?»

И представь себе какое-нибудь начало 30-х годов или конец 20-х. Уже как-то здесь устроились, в Париже. Кто-то открыл бизнес: какой-то магазинчик или ресторанчик. Может быть, даже сбережения есть. И успехи есть. Всё, это уже наш дом, дальше не может быть никаких драм. А мы же знаем, что дальше? Разорение, коснувшееся многих. Например, у Тэффи был бойфренд. Он был, по-моему, наполовину англичанин. Они в 20-е годы хорошо жили, снимали большую квартиру и путешествовали на машине по Франции. А потом денег не было. Денег не было совсем. А потом война. Многим пришлось ещё раз бежать, ещё раз расставаться со всем нажитым.

Что прекрасно и удивительно — среди них было много людей, которые всё равно сопротивлялись, получали от жизни удовольствие и были счастливы в моменте настолько, насколько это вообще законно.

Катя: На самом деле это как раз герои нашей программы. Но только некоторое время назад. То есть простые люди. Мне интересно, где ты берёшь информацию о таких людях?

Дмитрий: Слава богу, есть интернет, который позволяет сегодня…

Катя: Да, но если это были простые люди, то кто писал о них?

Дмитрий: Мы говорим о людях, которые всё-таки что-то делали, а значит, они оставили какой-то след. Всем советую прочитать «Поля Елисейские» Яновского. Очень интересная книга — «Повседневная жизнь русского литературного Парижа 1920-1940». Это книги, в которых говорится о людях. То, что называется «homme de lettre» — «пишущий человек». Не только писатели, не только поэты, но вообще люди этого круга, образованного круга людей, которые собирались поговорить о литературе, о книгах, о том, о сём и вообще просто интересовались этим. Не обязательно это были какие-то известные писатели.

Должен сказать огромное спасибо таким людям, например, как Андрей Короляков, который 35 лет уже живёт в Париже. Историк русской миграции. Человек, собравший огромный архив — десятки тысяч фотографий, документов, уникальных документов. Как раз в них прослеживаются судьбы.

Я когда переехал в Париж, я себе сказал, что библиотеку больше собирать не буду. Но книги как-то сами липнут ко мне. Иногда я обнаруживаю себя спящим среди книг. Это большой альбом Всемирной выставки 1867 года, которая прошла в Париже. В эпоху правления Наполеона III. Так называемая Вторая империя… Собственно, вот портрет императора Наполеона III. Самовлюблённый очень, даже по этой медали видно, как он к себе неравнодушен.

Это ещё эпоха до массовой фотографии, поэтому это гравюры. В этих гравюрах, собственно, показано, что происходило на этой выставке, как выглядели павильоны, как строились мосты и как показывали галерею машин. Это открытие выставки. Вот императрица Евгения, император Наполеон III. Надо сказать, что связи с Россией были очень серьёзные.

Катя: А это что?

Дмитрий: Эти избы, кстати, сохранились до сих пор.

Катя: Да?

Дмитрий: Да, можно их увидеть. Это фотографии со Всемирной выставки, когда павильон уже… Это, по-моему, 1900 год, потому что башня уже построена. А эти павильоны не сохранились, их разобрали. И башню должны были разобрать. Её продавали несколько раз, её перекрашивали неоднократно, её надстраивали и так далее.

Катя: Ее же еще невзлюбили.

Дмитрий: Да, конечно, была большая нелюбовь. Все знают легендарную шутку Мопассана.

Катя: Что за шутку?

Дмитрий: Он говорил: «Я предпочитаю обедать на Эйфелевой башне, потому что это единственное место в Париже, откуда её не видно». Да, кто-то из них. В сущности, это не важно, потому что, скорее всего, никто из них этого не говорил.

Париж — это такой магнит, он всё время приманивал сюда. Приезжали — оставались, приезжали — уезжали, приезжали проездом. Трудно даже подсчитать количество людей — представителей русской культуры, которые через Париж как-то так или иначе прошли. В XIX веке сюда приезжали Тургенев, Герцен. Здесь все долго жили, здесь работали, писали, уезжали. Гоголь в Париже узнал о смерти Пушкина, например.

В конце XIX — начале XX века сильно упростилась и стала намного дешевле возможность путешествовать по Европе. По железным дорогам стало возможно быстро сюда добираться. И стало намного дешевле. С эпохи Александра II паспорт, который стоил до этого 500 рублей серебром, стал стоить 5 рублей ассигнациями. Это мог позволить уже почти каждый человек. Конечно, благодаря этому почти все поэты серебряного века здесь побывали. Ахматова с Гумилёвым сюда приехали практически в свадебное путешествие в 1910 году, что не помешало Гумилёву немедленно жену оставить, уехать по своим делам, а Ане Андреевне закрутить платонический (наверное) роман с Модильяни. Об этом много написано, много сказано.

Потом оказался здесь огромный пласт русской культуры в изгнании: поэты, писатели, художники, которые в 20-30-е годы здесь жили, творили на Монпарнасе, творили в Улье. Улей — такая арт-резиденция, разделённая на много маленьких комнаток. Или в Бато-Лавуар на Монмартре — это дом, в котором комнатки с окнами, на которых сушилось бельё. Он весь был в простынях, и остроумные парижане сравнили его с плавучими прачечными.

Когда мы говорим «великий человек»: Бунин и его «Тёмные аллеи» или Тэффи и её рассказы. Но в момент, когда они, например, полулегально через Украину покидают (Тэффи) бывшую Российскую империю или когда уезжает Вертинский на корабле «Великий князь Александр Михайлович». В этот момент они не великие люди, они просто люди, которым нужно спастись, надо как-то выжить. Я ловлю эти истории, даже читая. Я пишу о простых людях.

Катя: О человеческой части.

Дмитрий: Да, мои герои — это прежде всего люди. Пьеса, которую сейчас я пишу, в ней ребята (он и она) и 40 лет их истории. Они не писатели, не композиторы, не бизнесмены. Их жизнь — как жизнь. Люди — как люди. Но я заимствую определённые сюжетные повороты из жизни тех великих людей, которые описали эти свои повороты, которые сохранили для нас какие-то фрагменты своего бытия, быта.

Например, Константин Веригин — великий парфюмер, ученик и ассистент другого великого парфюмера Эрнеста Бо. Эрнест Бо родился в Варшаве, прожил большую часть своей жизни в России. Русский француз, создатель духов Шанель №5. Блестяще говоривший по-русски и обожавший старую Москву. Наполеон французской парфюмерии.

Катя: Получается, что он в эмиграции создал Шанель №5?

Дмитрий: Да, Шанель №5 создана им в 1919 году на юге. Шанель только выбрала образцы, которые уже были пронумерованы, в том числе №5. Веригин уехал не таким известным. Его судьба здесь сложилась. Он уже здесь стал знаменитым парфюмером.

Веригин написал книгу, которая называется «Благоуханность». Она выходила, по-моему, один единственный раз. Он описывает своё детство через запахи. Я аналогов такой книги не знаю. Он рассказывает о том, чем пахло в кабинете его отца. Каким мылом мыли их с сестрой. Всё запахи: хвойный, коньячный, сигара, духи. Девочки, которые ему нравились, пользовались разными духами. Две девочки. Поэтому он помнит о них хорошо. А про третью помнит не очень. Он подчёркивает, что она была заносчивая. Все считали её красавицей. И парфюм у неё был такой же.

Он связывает запахи с характером. Он — великий человек. Константин Веригин. У него выдающаяся карьера, в мире парфюмерии он очень знаменит. Но в этой книге и в этой части своей жизни речь не о том, что он великий парфюмер. Он пишет эту книгу, конечно, потому что он гениальный парфюмер, он так видит мир — через ароматы. Для меня он просто оставляет важное человеческое свидетельство.

В Люксембургском саду стоят 20 статуй мраморных королев, реально существовавших и мифических. Среди них Мария Стюарт. У Бродского, видимо, первая эротическая фантазия была в жизни — фильм Цары Леандер «Дорога на эшафот», который был трофейным, то есть попросту ворованным. Его привезли в Советский Союз и показали. Он в 7-8 лет увидел Цару Леандер и пишет:

«Мари, шотландцы всё-таки скоты.
В каком колене клетчатого клана
предвиделось, что двинешься с экрана
и оживишь, как статуя, сады.
И Люксембургский, в частности? Сюды
забрёл я как-то после ресторана
взглянуть глазами старого барана
на новые ворота и пруды».

И так далее. В Люксембургском саду начинается выдающийся цикл, который сам Бродский сравнивал даже с «Божественной комедией». Он говорит: «Я не написал свою «Божественную комедию», так что 20 сонетов, наверное, и есть она».

Катя: Давай вернёмся к тебе. Потому что мы погуляем ещё, обсудим и великих, и невеликих. Для этого будет время. Расскажи, где, в каком районе мы находимся? Что это за Париж — не Париж. У тебя очаровательная квартира. Я тебя поздравляю с таким прекрасным местом.

Дмитрий: Мы находимся в городе Сент-Уэн. Saint-Ouen-sur-Seine. Сент-Уэн на Сене. Расцвёл он в XIX веке, когда Франция эпохи Наполеона III становилась промышленной индустриальной империей. И здесь, на реке Сена, построили грузовой порт и железную дорогу, которая грузы из речного порта поставляла в город. Сюда заехал пролетариат в огромных количествах. Здесь жили в начале XX века, больше 30 000 человек. В основном рабочие и их семьи. Образовался такой рабочий посёлок. Там, где мы сейчас находимся, в этом милом квартале в стиле ар-деко, на улице Пабло Пикассо, был табор.

Катя: Табор? Цыгане?

Дмитрий: Табор. Да. Слово «цыгане» сейчас считается не политкорректным. Ромы, я не знаю, что-то в этом духе. Но я видел это, первый раз оказавшись в Париже в 2008 году. Тут было 800 будулаев, табор уходил в небо, костры, кони и всё такое прочее.

Катя: Ещё в 2008 году?

Дмитрий: Да, это всё очень недавно происходило.

Катя: То есть эти все красивые дома, это уже всё новое?

Дмитрий: Это все новое, да. Многие считают, что у Сент-Уэна будущее Парижа, потому что Париж и окрестности, городки вокруг — город очень дорогой для жизни. Самое дорогое здесь — это жильё. Вообще это дорогой город, и жильё очень дорогое. В среднем квадратный метр стоит, если покупать, 10 000 евро.

Катя: 10 000 евро? Это в Париже?

Дмитрий: Везде. Где-то - 8 000 евро, где-то - 11 000 евро. В среднем везде.

Катя: Но Париж очень небольшой.

Дмитрий: Париж — маленький город, да.

Катя: Мне кажется, надо сказать для зрителей, что мы как будто в другом городе, но на самом деле мы 20 минут ехали из центра.

Дмитрий: Я бы так сказал, что москвичи могут вообразить, что я сейчас где-нибудь на Савёловской нахожусь, то есть за третьим транспортным кольцом всего-навсего. Потому что Париж в исторических границах, где 20 арондисманов, с конца XIX века не менялся. Поэтому сам по себе Париж — город действительно не большой, но те города, которые вокруг… Дефанс — это другой город. Нейи-сюр-Сен — город миллионеров. Или Малакофф, Монруж, или Сент-Уэн — это фактически часть Парижа. Сюда идёт метро, всё это связано в единый живой организм. Стоит здесь всё так же, как везде.

Катя: Те же 8 000 евро?

Дмитрий: Да, те же 8 000 евро за квадратный метр. Но дело в том, что власти озаботились в какой-то момент тем, что просто не по карману никому это покупать. Если у тебя не умерла прабабушка и не оставила тебе какие-нибудь деньги, то трудно. И они придумали, что они построят такие дома, в которых будет возможность купить квартиру. Не получить бесплатное социальное жильё, ибо это превращается в конечном счёте в гетто, и это всё не то. А, например, квартиру стоимостью 500 000 евро купить за 270 000, причём с первоначальным небольшим взносом и хорошей ипотекой. Но ты при этом эту квартиру не можешь потом продать на рынке. Это должно быть твоё основное жильё. Ты не можешь сдавать, ты должен здесь жить. Много молодых семей, которые, как правило, имеют какой-то стабильный доход, живут с удовольствием, обживают эти кварталы, и относятся к этому соответствующим образом.

Катя: Эта программа касается только французов? Или людей, которые имеют вид на жительство тоже?

Дмитрий: Естественно, если у тебя есть ВНЖ, и ты имеешь работу, которую ты можешь подтвердить, ты можешь это получить.

В целом в Париже жильё в 2-2,5 раза дороже московского. Продав прекрасную квартиру в Москве, здесь купить за эти деньги вы такую же квартиру, конечно, не сможете. Те, кто живёт в Париже давно, скажем, наши эмигранты 90-х годов, считают: «Париж так испортился, Париж ужасно испортился. Понаехали тут». Это классика жанра. Это, наверное, в каждом поколении происходит. А мне очень нравится. Это такое воплощённое divercicy: белые, чёрные, арабы, Африка, Азия, все-все виды. Смешанные семьи — и такие, и сякие. Очень много детей, потому что французы очень хорошо рожают. Это, по-моему, единственная в Европе самовоспроизводящаяся нация. Кого тут только нет.

Но при этом благодаря тому, что это не социальное полностью жильё, а жильё, за которое люди всё-таки что-то заплатили, довольно приличную денежку, отношение к району очень уважительное. Видно, что люди живут здесь и любят место, в котором живут. И я люблю, мне здесь очень комфортно. Я уже 1,5 года тут живу.

Катя: Здорово. Я очень рада.

Дмитрий: Например, это представление в опере в честь императора России. Можете присмотреться, Вы увидите, что Александр II, пожалуйста, присутствует здесь, сидит в ложе вместе с императором Франции. А вот прибыл султан, глава Османской империи. Всемирные выставки — это концентрация мира.

Катя: Да, это открытие.

Дмитрий: Да, это народы, культуры, еда, музыка, продукты. Это весь мир в концентрированном виде, что, конечно, невероятно способствовало развитию связей. В это время активно строятся железные дороги. В 1890-х годах Франция и Россия подписывают очень серьёзный договор о военном сотрудничестве и они очень близки. президент Феликс Фор похоронен на Пер-Лашез. Там помпезное захоронение. И он лежит на двух флагах: на французском и российском, потому что он считал, что союз России и Франции — это его главное достижение.

Катя: Фантастика.

Дмитрий: В Париже живёт довольно много представителей разных волн, в том числе потомки людей, которые родились уже здесь. Например, семья Струве и магазин YMCA. Потрясающее совершенно место, важное очень на карте культурной парижской. Для русского человека просто очень важное. Сегодня Мелания Ракович-Струве, которая возглавляет ассоциацию YMCA — уже второе поколение, которое здесь родилось. Только её дед родился в России, а отец Никита Струве, знаменитый очень исследователь истории миграции, учёный, писатель, родился и прожил всю свою жизнь здесь. Мелания родилась и выросла здесь. Она блестяще говорит по-русски. Это тот уровень, на котором люди читают стихи, понимают юмор, обсуждают самые сложные проблемы, самые сложные вещи. Оба её сына хорошо говорят по-русски. Дети тех, кто приехали 20-30 лет назад, сегодня уже почти не говорят или вообще не говорят по-русски. Без усилий интеллигенции это невозможно.

Катя: Скажи, пожалуйста, сколько стоит арендовать эту квартиру, небольшую совсем?

Дмитрий: Маленькая квартира. Квартира такого плана — около 1 000 евро. Естественно, если мы бы говорили сейчас о районах каких-то более… Например, Нёйи-сюр-Сен какой-нибудь. Или если бы мы говорили о 6-м или 7-м округах, где очень престижно жить, то это, конечно, другие цены.

Катя: За сколько можно студию снять?

Дмитрий: Как вам повезёт. Вам ещё надо найти будет эту студию, потому что дефицит жилья большой на рынке. Если это новый ремонт, всё будет чистенькое и достойное, лифт в доме, дом в нормальном состоянии, вся техника есть, в каком-нибудь, я думаю, 7-м округе такая квартира будет стоить 2 000 евро, наверное.

Катя: Ты сказал какие-то невиданные вещи. Лифт.

Дмитрий: Да, Париж — это старый город, в котором очень…

Катя: Да, конечно. Но большинство же жилья всё-таки, наверное, не в таком хорошем состоянии. Это просто новый дом.

Дмитрий: Да, конечно. Мы просто в новом доме. И мне это очень нравится. Да, многие живут в квартирах: деревянные полы, клопы, которые за попу Наполеона III кусали. Всё это присутствует.

Катя: А клопы так долго живут?

Дмитрий: Если они укусили Наполеона III! Самого Наполеона III! Ты знаешь, немножко голубой крови продлевает жизнь.

Катя: Из всего того, что ты рассказываешь, я думаю, что Париж — какое-то очень особое место в эмигрантской истории для России имеет. Как ты рассказывал, что из Советского Союза сюда приезжали.

Дмитрий: Из Российской империи.

Катя: Из Российской империи ещё раньше. Мне кажется, была какая-то связь, несмотря на советское время и закрытый занавес. Это очень интересно. Говорят, что были какие-то разные волны миграции. Всё время говорят: «Первая волна, вторая, третья, пятая, десятая». Расскажи, пожалуйста.

Дмитрий: Тут спорят, 5 или 6 волн миграции было.

Катя: Мы принадлежим к какой? К пятой или к шестой?

Дмитрий: Традиционно первой волной считаются те люди, которые уехали от революции и от гражданской войны. Те, кто оказался в Париже в 20-е годы. Можно ли считать волной, например, большое количество евреев, которые уехали из Российской империи, особенно в первые годы XX века, когда было очень трудно еврею реализоваться в Российской империи.

Опубликован очень интересный материал. Перевод фельетона из одного из французских журналов 1840-х годов о приезде в Париж богатого русского аристократа. Как немедленно у него появляются друзья, как он немедленно находит дорогую квартиру, у него появляется какая-то роскошная женщина. А женщина середины XIX века — это аксессуар, это дорогой гаджет, в который надо вкладываться, делать дорогие подарки, выводить свет. Этим хвастаются, соревнуются, появляются друзья, которые немедленно, конечно, начинают из него тянуть деньги. И в конце, после какого-то путешествия, вдрызг разорившийся, поизмотавшийся, разочарованный в жизни, но вместе с тем сказавший себе: «Да, я был в Париже», он возвращается в своё имение в Россию.

Можно сказать, что при любом удобном случае русские тех или иных мастей, видов, разного уровня состояний, при любом удобном случае стремились в Париж. Приезжали сюда за знаниями, за культурой, за безудержным весельем. И поразительным образом те новые русские, которые столетние вина на опохмел употребляли на Елисейских полях в какие-нибудь 1990 годы, рифмуются с теми богачами, которые приезжали в Париж в 1890-е годы и здесь проматывали состояние: играли в казино, гуляли, развлекались, как могли.

Сент-Уэн, этот пригород Парижа, знаменит, конечно, своими блошиными рынками. Это, наверное, самый знаменитый блошиный рынок мира. Это 12 рынков на 6 гектарах, где можно обставить полностью квартиру хоть в стиле Людовика XV, хоть в стиле ар-деко или мид-сенчури.

Катя: А 12 рынков — это 12 каких-то зданий? Это павильоны?

Дмитрий: Это территории, на которых есть павильоны, магазины.

Катя: Территории, которые кому-то принадлежат?

Дмитрий: Да, естественно. Я, можно сказать, обставил 3 квартиры в своей жизни с этих блошиных рынков.

Есть в субботу и в воскресенье другой великий блошиный рынок в Ванве, на противоположном конце города, тоже за городом. Дело в том, что ещё со времён кардинала Ришелье, когда французы стали приторговывать старой мебелью и старыми вещами, было принято решение, что это должно происходить за городской чертой. В Сент-Уэне рынок с 1883 или 1887 года, тоже сразу за городом находится, за МКАДом, за кольцевой парижской дорогой.

Вообще эти вещи на блошиных рынках — это же тоже судьбы. Французы (мне это очень нравится) совершенно не горят обязательно желанием всё иметь новое: новые чашки, новые вилки. Нет, они с удовольствием пользуются старыми. Покупают это всё на блошином рынке. Вы там встретите Катрин Денев. Всегда Ален Делон приезжал, ходил, копался в коробках.

Мы сейчас прошли эти зелёные шкафы для книг. Для меня, как для пишущего человека, они очень дороги. Я с удовольствием всегда глажу их взглядом.

Катя: А что значит «шкафы для книг»?

Дмитрий: Это лотки для торговли книгами. Дело в том, что Новый мост — самый старый мост в Париже, он очень быстро стал средоточием жизни парижан. Сюда приходили обмениваться новостями и здесь покупали книги. Книгами торговали с таких лотков на ремнях. Сверху лежала литература разрешённая, а снизу запрещённая: порнография, политические памфлеты, антирелигиозные какие-нибудь тексты и так далее. Крамола.

Конечно, с ними сражались, их пытались изгнать с моста, но в итоге всё равно этого не случилось. Книг стало больше, книги стали читать чаще. И эти лотки постепенно превратились в стационарные лавки. Сегодня это в основном туристическая история, потому что люди стали покупать гораздо меньше книг и уж тем более не здесь, а идут скорее в крупный книжный магазин. Но они — символ Парижа. И когда во время Олимпийских игр собирались убрать их, они взбунтовались и, как видите, отстояли: «А мы не будем убирать».

Катя: Я смотрю, с той стороны тоже они.

Дмитрий: А они по всей Сене.

Катя: По всей Сене.

Дмитрий: Сена с берегами из книг. Простите автоцитату.

Катя: Расскажи, как ты переехал, и насколько сложно было здесь легализоваться?

Дмитрий: Я уехал в марте 2022 года, и уехал я с шенгенской визой. Было какое-то ощущение этической невозможности оставаться дома. И помыкавшись какое-то время по разным странам, я получил от французского государства документ, который называется APS (Autorisation Provisoire de Séjour). Фактически — временный-временный вид на жительство.

Катя: А что ты сделал для того, чтобы его получить?

Дмитрий: На самом деле обо мне знали во Французском министерстве культуры. Напомнил обо всех своих скромных достижениях. И они мне написали: «Да, мы Вас знаем. Мы в курсе». Позвали меня, продлили мне эту визу.

Катя: Временный-временный вид на жительство. Чем он временнее, чем временный?

Дмитрий: Он на 6 месяцев всего.

Катя: И каждые 6 месяцев тебе надо его продлевать?

Дмитрий: Да. Потом я, естественно, искал разные способы. Искал. Я не беженец и не хотел им быть никогда. Считаю, что я не имею на это право, просто моральное даже. Я хотел работать, устроить свою жизнь, ИП здесь открыть. В итоге я получил паспорт-талант. Это уже полноценный вид на жительство.

Катя: Расскажи, пожалуйста, очень интересно. У нас не было героев с паспортами таланта пока. Что это такое, и как этот талант доказывается?

Дмитрий: Знаешь, это очень забавно, потому что в моем круге почти все с паспортом таланта. Практически нет такого человека, у которого бы не было паспорта-таланта.

Катя: Даже обидно как-то.

Дмитрий: По сути, любой самозанятый человек, который занимается какой-то свободной профессией (журналист, парикмахер, гончар, ещё кто-нибудь) — это люди, которые могут получить такой документ.

Это в теории. А по факту тебе нужно собрать досье. Тебе нужно убедить префектуру, что ты достаточно соответствуешь. Не достаточно талантлив, а достаточно соответствуешь тем условиям, чтобы здесь жить. Что есть какие-то деньги, что ты будешь зарабатывать, у тебя есть проект определённый. Лучше и легче всего получать паспорт-талант из своей страны. В России, например, в Грузии, в Украине, выдаются такие документы. Из Москвы гораздо легче получить сегодня паспорт-талант.

Катя: Как это происходит? Я иду в посольство…

Дмитрий: Ты подаёшь документы и говоришь: «Я хочу податься на визу Д». В визовый центр подаёшься: «Вот я. Вот мой проект на жизнь».

Катя: Виза таланта называется «Виза Д»?

Дмитрий: Нет. Шенгенская временная виза — это виза категории C. А виза категории D — это национальная виза. Если ты получил одобренную визу категории «талант», допустим, на 2 года или на 4, то ты приезжаешь и здесь уже подаёшься, и меняешь её на карточку. Тем, кто живёт в Москве, сегодня гораздо легче получить этот документ там, чем здесь.

Катя: То есть они просто не знают, что с тобой делать.

Дмитрий: Не знают, да. Да и не очень хотят. Бюрократия чудовищная в этом смысле. Это один из недостатков.

Человеку, который приехал сюда открывать бизнес, очень сложно. Эта страна в целом не очень дружественна к людям с креативными бизнес-идеями. Удобнее жить как salarié — человек, который работает в компании, получает зарплату. Простая, понятная история, страховки и так далее. А людям, которые с креативными идеями сюда приезжают и хотят здесь бизнес открыть, сделать какой-то стартап, им очень сложно. Налоги высокие, режимы не очень благоприятны, бюрократия мощная, трудно счёт в банке открыть.

Катя: Красивое слово — «salarié». Мне понравилось.

Дмитрий: Человек, который получает зарплату.

В 1900 году была масштабнейшая выставка, и у России был самый большой павильон — 25 000 квадратных метров. Карта России, выложенная из полудрагоценных камней. Диковинки технологические и культурные необыкновенно имели значение для этого времени. Моды, женщины, женские моды, разные культуры и так далее. Doversity, понимаете? Это всё doversity.

Это французская академия. Институт Франции и несколько академий, которые здесь находятся, включают тех самых 40 бессмертных, с пронумерованными креслами, которые кого-то избирают вместо умершего. Бессмертный, потому что до того, как он умер, это кресло сохраняется за ним. До 1980 года, когда была Маргерит Юрсенар избрана членом академии, это были только мужчины.

Катя: Они кто?

Дмитрий: Это академики. Они хранят французскую культуру и французский язык.

Катя: Именно академики культуры? Не науки?

Дмитрий: Это такие академики. Они могут быть из любой области. Это могут быть учёные. Идея была изначально в том, что эти 40 человек сохраняют эталонную французскую культуру. Среди них обычно есть люди, которые говорят свободно по-русски.

Писатель Андрей Макин, например. Он вообще родился в России. Когда он сюда приехал, он свободно говорил по-французски с детства и писал по-французски. И ему не поверили. Роман, который он принёс, он выдал его за перевод. «Роман на русском, а я перевёл его на французский». «Принесите оригинал». И он всю ночь переписывал, переводил свой роман с французского языка на русский, чтобы его показать. Это человек, который все свои романы написал на французском языке, то есть это французский писатель русского происхождения.

Катя: Какая ситуация здесь с банковской системой? Можно ли открыть счёт банке?

Дмитрий: Мне нравится, что ты поэта спрашиваешь не о том, какие стихи написал здесь за это время.

Катя: А я с тобой, как с человеком, разговариваю.

Дмитрий: Как с человеком, да. О банковской системе.

Катя: Не как термометр лежу.

Дмитрий: Много было закрытий счетов необоснованных. Ты никогда не знаешь, какая банковская процедура, что у них внутри написано. Плохо открывают счета. Закрывают при любом подозрении. Поэтому многие пользуются онлайн-банками, банковскими системами, типа Nickel, N26, которые даже не имеют офисов.

Катя: И там можно открыть счет?

Дмитрий: Можно, да, если у тебя есть ВНЖ. Конечно, с шенгенской визой сегодня я бы никому не советовал никуда идти. Titre есть — уже проще, но и с titre бывает, они говорят: «Гражданство получите, приходите».

Конечно, я постоянно слышу о том, что есть много каких-то проблем. Трясёмся всё время. Я тоже боюсь, всё время думаю: «Не дай бог. Мало ли что там». Никогда не знаешь: тебе перечислили откуда-нибудь клиенты за что-нибудь, а банк посчитал, что ты, не знаю, правнук Абрамовича, и получаешь от него дотацию какую-нибудь. И всё. Просто приходит письмо: «Мы Вам закрываем счёт, выводите деньги в течение такого-то периода». А тебе зачастую некуда выводить. Поэтому мы боимся, конечно. Волнуемся по этому поводу.

Историй много всяких. В любом случае мы сегодня имеем доступ к медицине, к тем или иным вопросам. Всё-таки это наработано. Когда-то здесь оказались миллионы людей после распада Российской империи, без средств существованию, без языка, без перспектив, без будущего. Этого же не было. Оторванные от своих родственников, близких. Была очень тяжёлая ситуация, просто катастрофичная. Мы по сравнению с ними просто в туристической поездке. Главное, чтобы не на Титанике.

Я просто хотел бы подчеркнуть, что есть какие-то паттерны во всех этих историях. Например…

Катя: Паттерн один — это…

Дмитрий: Париж как шик: гулянка до последнего, проигрывать в хлам, любить королеву, сорить деньгами, делать сабраж шампанскому на Елисейских полях. Это одно.

Второе — это, конечно, Париж как город вольнодумства. Город, куда приехать, потому что здесь вольно, здесь дышится свободно, здесь можно говорить что-то угодно. Город философов, город людей интеллектуальных профессий, часто левых взглядов.

Катя: И первая революция…

Дмитрий: Конечно! Ещё до первой революции многие революционеры наши были здесь. прежде всего в районе Монпарнаса. Ахматова вспоминает, как Модильяни в 1910 году подводит Анну Андреевну к какому-то кафе возле Пантеона и говорит: «А здесь два столика. За этим столиком большевики, за этим меньшевики». Все выставки заканчиваются черным квадратом.

«Он висит спокойно и ждет, что ты к нему подойдешь,
Возьмешься за уголок
И потянешь,
И верхний слой отойдет.
Но только верхний.
Стоишь с ним в руках, не знаешь, как быть.
Складываешь в два раза — и в рюкзак.

Не каждая выставка выдержит испытание черным квадратом.
Как хороши были эти цветы,
Мальчик у воды,
Рыбы в облаке,
Зонтик и туфелька,
Шампанское в буфете.
А потом ба-бах! — черный квадрат.
Что же ты наделал, Мастер?
Мы так хорошо проводили лето,
Любили своё в искусстве,

А потом к нам подошла подвыпившая девушка
И сказала:
«Вы будете гореть в аду».
А у меня с собой был черный квадрат.
То есть все как бы уже сгорело.
Был «Московский дворик» — стал черный квадрат.
Была «Девочка с персиками» — стал черный квадрат.
Было «Заседание государственного совета» – ну, вы поняли.

В общем, он у меня с собой».

Катя: Как обстоят дела с медициной здесь? Приходилось ли сталкиваться?

Дмитрий: Отлично обстоят дела с медициной. Любой человек, который здесь провёл больше 3-х месяцев, имеет право получить базовую медицинскую страховку, которая называется Carte Vitale. Мы все называем ее «Карта Виталия».

Это социальное государство. И быть здесь нищим удобно. Если ты ничего не показываешь, никаких доходов, но при этом легально здесь находишься, то ты можешь претендовать на страховку, которая покрывает всё. Здесь неплохо жить.

Катя: И стоматологию?

Дмитрий: С определёнными исключениями, естественно. Если захочешь имплант поставить, тебе никто этого не сделает. Но всё базовое: все анализы, любая помощь, всё это — да. Если ты начинаешь что-то зарабатывать, то ты должен уже будешь платить. Я сейчас плачу 37 евро в месяц.

Катя: Супер.

Дмитрий: Поскольку я открыл ИП. Оно имеет скидку. Мне сделали такой контракт. 37 евро в месяц я плачу. Это не весь покрывает план.

Катя: Эти 37 евро зависят от того, сколько ИП зарабатывает?

Дмитрий: Нет.

Катя: Слушай, супер. 37 евро — это просто какой-то подарок.

Дмитрий: Да, но я просто выбрал маленький план. Пока мне его достаточно. Я играю в бадминтон. Это моя страсть, очень люблю бадминтон.

Катя: Да, я помню.

Дмитрий: В прошлом году я надорвал ахилл. Прошёл тут и УЗИ, и рентгены, и обследование у лучшего врача. У тебя есть базовая страховка, которую государство даёт. Это Carte Vitale автоматически. И ты к ней должен ещё иметь дополнительную страховку. За неё ты и платишь 37 евро. Которая как бы покрывает ещё какой-то хвостик.

Я прихожу, там такой портал, мрамор везде, какая-то техника, кофе тебе наливают, сидит секретарша. Я думаю: «Ну всё, тут с меня сейчас сдерут. Минимум 100 евро за приём заплачу». А нет, ничего. Он сказал: «Нет, mutuelle всё покрывает». Если бы я с улицы туда пришёл, конечно, это было бы очень дорого. И вообще здесь, если ты не имеешь страховки, медицина адски дорогая. Но если она у тебя есть — лечись, дорогой, лечись.

Катя: Получается, что просто нужно прожить 3 месяца легально, и автоматически возникает страховка?

Дмитрий: Да, возникает страховка. Более того, если ты даже бомж, то ты идёшь в Красный Крест и тебе делают страховку. Какие-то базовые вещи — ты можешь на них претендовать.

Никого без медицинской помощи здесь не оставят. Жалоб, конечно, полно, потому что действительно врачей не хватает. Ко многим очередь. Здесь есть система записи. Иногда ты смотришь, тебе нужно к врачу какому-нибудь, не знаю, к лору, а запись к ближайшему лору — через 3-4 недели. У тебя уже всё пройдёт к тому моменту само.

Катя: 3-4 недели — это хорошо, кстати.

Дмитрий: С этого моста, если обвести мысленно, просто повернуть голову и повернуться. Если чуть дальше пройти, то Эйфелева башня будет хорошо видна. Она сейчас скрыта от нас музеем Орсе. Вот он, с левой стороны. Мы видим большой дворец, огромный выставочный зал, видим громаду Лувра. Отсюда очень хорошо видно, какого колоссального размера этот музей. Поворачивая голову, видим Самаритэн. После Самаритэна Новый мост. Башня Сен-Жак — всё, что осталось от одноимённого монастыря. Театр Шатле, театр Сите, где Сара Бернар выступала очень долго. В театре Шатле постоянно гастролируют и наши — Серебренников со своими спектаклями. Башня дальше чёрная — это мэрия парижская, здание XIX века в стиле неоготики. А если сюда мы повернём, треугольник — это сквер дю Вер-Галан, то есть галантной зелени.

Это выражение, которому соответствует, наверное, «седина в бороду — без в ребро». Так называются старички, которые ухлёстывают за молоденькими девушками и юношами. Звонят колокола Нотр-Дама. Между прочим, эти колокола уже новые. Недавно, ещё до того, как Нотр-Дам горел и претерпел серьёзную реставрацию, старые колокола были сняты и выставлены в саду Нотр-Дама. Те колокола, которые на протяжении столетий отмечали своим звоном все основные события французской истории.

В Париже мне как-то легче пишется.

«Когда бывает грустно,
вспоминаю, что я живу в Париже,
хоть я еще турист наполовину,
и тянется, и вьется пуповина…

Когда мне весело, и вспоминать не нужно,
Париж умеет показаться нежным —
так приобнимет, что услышишь хруст, —
как в городе другом бывало прежде.

А что стакан? Наполовину Пруст?
Париж поможет залпом осушить его
Или, напротив, до краев наполнить.
Ты дома только не сиди.
По-брежневски скажи: «Идея?»
Вот, Люксембургский сад до девяти
открыт. Не выдумать ли Амедео?»

Такой намёк на то, что мы, как Анна Андреевна Ахматова, пойдём в Люксембургский сад и выдумаем роман с каким-нибудь художником.

Катя: Я хотела следующий вопрос задать. Как ты открыл ИП?

Дмитрий: Любой, пожалуйста, человек может открыть ИП. Для этого не нужно даже иметь никакого titre, как я понимаю. Но если ты получил паспорт-талант, то сам Бог тебе велел открыть ИП по своему профилю. И тебе тут понадобится помощь юриста. Ты можешь сам всё сделать, но не советую. Всем нашим любимым, дорогим релокантам, которые живут во Франции, особенно в Париже, я советую обратиться в центр «Точка». Это проект, который существует на гранты от французского правительства как раз для релокантов. Они помогают открывать ИП, разбираться с какими-то юридическими делами. Бесплатно! Потому что зачастую просто трудно, даже когда ты неплохо говоришь по-французски…

Катя: Понять, что это такое.

Дмитрий: Понять, что это такое. Потому что формулировки зачастую не те, которые ты встречаешь в реальной жизни. Без специалиста ты не справишься. Юрист, который этим занимается, когда я сказал, что я хотел бы открыть ИП… 1 000 евро стоит помощь профессионального юриста. Услуги юристов здесь очень дорогие.

Катя: Чем занимается ИП?

Дмитрий: ИП занимается всем на свете. Я зарегистрировал много всевозможных работ. Пока по большей части оно обслуживает мою концертную деятельность с организацией туризма. Конечно, мы все тут немножко занимаемся туризмом.

Катя: Да, ты же принимаешь группы.

Дмитрий: То, что я в шутку называю интеллектуальный эскорт. Я сочиняю путешествие как литературное произведение, наполняю его аллюзиями, придумываю программу, ищу людей, которых пригласить в эту программу. Она может быть посвящена Караваджо и поездке по югу Италии, в которой мы посещаем места, где он был, где он работал. Смотрим вещи, которые он создал, пробуем еду, которую он ел и так далее. Это может быть связано с русской эмиграцией 20-х годов.

Катя: По Парижу у тебя есть такая программа?

Дмитрий: Я иногда делаю, но, честно признаюсь, я чаще в Париже просто отдыхаю. Я так много путешествую и так много езжу, что я приезжаю сюда и просто наслаждаюсь тем, что сплю в своей постели, встречаюсь со своими друзьями. Думаю, что это главное, потому что Париж стал домом, потому что здесь появился круг друзей. И это люди, по которым я скучаю. В Москве больше нет этого круга. Почти никого не осталось. В Париже у меня сформировался свой близкий круг. Я к ним возвращаюсь, потому что город для меня — это не камни, а люди в первую очередь.

С удовольствием побуду твоим интеллектуальным эскортником сегодня. Очень важное место — это Мост Искусств. Почему Мост Искусств? Потому что он соединяет Академию и Дворец искусств, то есть Лувр. Так Лувр назывался при Наполеоне, когда со всей Европы, из захваченных стран вывозились бесценные произведения искусства: из Венеции, из Флоренции, из других стран. Любимое парижанами место, где вечерами часто концерты устраиваются. Пешеходный. Причём с самого начала пешеходный. Здесь, на этом мосту, собираются на свидание, играют в игры.

Париж — очень живой город. Его посещают в год 20 миллионов человек. При том, что в самом Париже живёт 2,5 миллиона, в исторических границах. И при этом он не съеден туризмом. Например, Венеция — это город мёртвый. Он прекрасный, я его очень люблю. Но Венеция — это город, где мало кто живёт: только в двух кварталах Каннареджо и Кастелло. А в Париже живут везде. Если вы где-то присядете на набережной, на мосту или просто где-то на улице, даже в самом туристическом квартале, мимо вас пройдут студенты, мамы с детьми, бабушка с титановыми суставами на рынок или с рынка. Кто-то будет бегать обязательно. Конечно, огромное количество туристов, которые идут, в карту смотрят и так далее, и так далее.

То есть жизнь не уходит ни из одного парижского квартала. Люди живут везде: в первом, во втором, везде. И это создаёт невероятный шарм. Конечно, как часто бывает, туристы раздражают парижан, но, тем не менее, происходит какой-то удивительный симбиоз. Париж — город невероятно туристический и потрясающе живой.

Катя: Как вообще здесь организован транспорт? Мне кажется, что здесь очень всё удобно.

Дмитрий: Я не пользуюсь автобусами. Я пользуюсь только метро и такси. Uber прекрасно работает. Это если мне надо куда-то добраться на машине. В целом я пользуюсь метро. У меня здесь прекрасная 14-я ветка, суперсовременная, и 13-я — очень старая, такая рухлядь. Часто говорят, особенно когда приезжают Москвичи: «Какое здесь неудобное старое метро, грязное. Неудобные переходы». Я должен сказать следующее. Действительно, московское метро — может быть, лучшее метро мира, но парижское метро старое, оно построено в 1900 году по живому телу города, поэтому приходилось его чуть ли не по подвалам домов строить. Ветки многие были независимы друг от друга, объединились в единую систему позже.

Катя: Поэтому такие неудобные переходы?

Дмитрий: Поэтому часто долгие переходы. Ещё до 80-х годов были вагоны первого и второго класса.

Катя: Да?

Дмитрий: Это живой организм. Я просто хотел сказать, что людям, которые живут в тоталитарных обществах или в авторитарных обществах, им дают всё единым планом, по разнарядке, что называется. Здесь так это не работает. Во-первых, это демократическое общество с очень сильными муниципалитетами. Парижане ненавидят всё новое, возражают против этого. Они готовы бунтовать по любому вопросу. Поэтому тебе нужно не только иметь деньги на это. Деньги есть в целом. Это богатый город. Тебе нужно убедить местных жителей, что им это нужно. Тебе нужно протащить через совет, через тендеры. Поэтому это развивается медленнее, чем хотелось бы.

В Москве уже в 2010-е годы мы привыкли мобильным телефоном пользоваться при входе в метро. Здесь это появилось только в прошлом году, с Олимпийскими играми. И это огромный прорыв, потому что бумажки с магнитной полосой — это невыносимый кошмар, если не сказать по-русски. Это революция прошлого года…

Катя: Приложение, по которому можно пройти?

Дмитрий: Которое изменило нашу жизнь. Как Apple Pay, открываешь карту и ею пользуешься. Многие пользуются велосипедами. Велосипеды переживают бум в Париже. Но мне не очень комфортно ездить по городу на велике.

Катя: Почему?

Дмитрий: Я вообще пешеход. Я всегда, если мне не надо торопиться и погода позволяет, пойду пешком. Я просто очень люблю гулять, люблю ходить. Я настоящий пешеход. Я пишу стихи, придумываю тексты на ходу. Отправная точка рождается в пути. Поэтому очень важно иметь с собой телефон, чтобы первые строчки записать. Иногда дальше ничего нет, но просто чтобы их не потерять.

Так вот, Мост Искусств. Представь себе, что в 1962 году в Париж приезжает Андрей Вознесенский. Андрей Вознесенский в это время невероятно знаменит в Советском Союзе. Он принадлежит к эстрадникам, к тем поэтам, которые собирают стадионы. И Вознесенский, по-моему, уже не впервые здесь, даже чуть ли не во второй раз. Он рассказывает, что якобы он увидел как на Мосту Искусств, который вообще-то пешеходный всегда был, но якобы разутюженный машинами, как он выражается, уличный художник изобразил портрет Лили Брик и Маяковского. Полная ерунда, конечно. Хотя Маяковского знают здесь, и он был тоже очень знаменит, особенно в 30-е годы. Кумир Вознесенского — Маяковский приезжал в Париж. Но всё-таки, я думаю, это неправда. Тем более ничего, разутюженного машинами, там быть не могло.

Однако он написал стихи об этом. Стихи, где он говорит о том, что

«Лили Брик на мосту лежит,
разутюженная машинами.
Под подошвами, под резинами,
как монетка зрачок блестит!».

И он рассказывает эту историю. Лиля Брик для него очень важный человек и важное связующее звено для эмигрантов и тех, кто наездами бывал здесь.

Ведь поразительным образом Советский Союз, который был закрыт от всего мира и был закрыт для нас, тем не менее, начиная с оттепели, были такие посланцы, которые между мирами путешествовали. Бродский не мог быть таким посланником, он мог только быть выслан. А такие люди, как Вознесенский, Евтушенко, конечно, приезжали сюда, выполняли определённые обязательства, выступали в определённых залах на определённые темы. Но вместе с тем они путешествовали и писали об этом стихи.

Что ещё сказать тебе? Как мы здесь живём? Помогаем друг другу. Собралось такое большое комьюнити русскоязычных пишущих, поющих, читающих людей. Артистов. Здесь Вадик Королёв, здесь Миша Глебов, здесь Паша Фахрутдинов, Вася Зоркий. Очень талантливые люди. Мы пойдём с тобой на концерт Миши Глебова — замечательного музыканта, моего друга, кавер его на песню LP «Lost on you» собрал 2 миллиона просмотров. И он даже получил от LP разрешение исполнять его на концертах.

Катя: Да?

Дмитрий: Он такой человек — оркестр, то есть он один играет за целый band.

Катя: И так случилось, что ты в Париже, он в Париже.

Дмитрий: Да. Мы оба оказались в Париже. Он профессионал очень высокого уровня. Он меня очень подтянул вокально, музыкально. Написал аранжировки для 15 песен и музыку для спектакля. Мы играем вдвоём этот спектакль, но ощущение, что на сцене минимум 5 музыкантов.

На этой площади в одном из домов много лет прожили Ив Монтан и Симона Сеньоре — тоже те, которые были большими друзьями советского народа и приезжали постоянно до 1968 года (до танков, которые пойдут по Праге) в Москву, устраивали концерты. Моя бабушка слушала радио в каком-нибудь 1957 году во время одного из приездов Ива Монтана в Париж. Ему наскоро перевели песню «Опавшие листья».

Бабушка как-то не очень точно запомнила эту песню. Запомнила она её так:

«Листья летят, сад облетает,
и за окном я вижу тебя.
Слово любви не исчезает,
если оно сорвано с губ.
Облетел тот сад, потемнел гранит,
и твой след волною смыт.
Но только сердце у меня не камень.
Оно каждый след твой хранит».

Катя: А что же она неправильно услышала?

Дмитрий: Там немножко корявый вариант. И я нигде не нашёл именно такого. То есть она как-то запомнила по-своему и полюбила эту песню.

А я в конце 90-х полюбил безумно французский шансон. И не зная французского языка, стал русскими буквами записывать французские песни и так разучивать. И пел. У меня был аккомпаниатор первый — в ресторане. Я работал официантом и в нём же по четвергам выступал. Бабушка мне передала этот текст, как она его запомнила. И хотя есть возможность другие литературные переводы взять этой песни (это стихи Жака Превера, музыка Жозефа Косма), можно было бы взять литературную версию, но я пою так, как бабушка мне передала. Так что такая ниточка тянется от Ива Монтана и Симоны Синьоре через конец 50-х годов (связь русской, советской и французской культур), через мою бабушку ко мне.

Катя: Здорово. Ты недавно написал пьесу и исполняешь её здесь и в разных городах Европы о Вертинском.

Дмитрий: Жизнь моя была разделена. Я писал стихи, и пишу. Писал пьесы. В основном либретто для музыкального театра, либретто для опер. И всегда пел. Это всегда было отдельно.

Когда я здесь оказался, то непонятно было, чем заниматься какое-то время. И один мой друг сказал мне: «Давай ты просто сделаешь такой читакль музыкальный этой пьесы. Ты её прочтёшь и споёшь эти песни». Эта пьеса оказалось написана в 19 году, и оказалась созвучна всему, что происходит сегодня. Я её играю уже совершенно не так, как я играл её в начале. Она стала важной частью моей жизни и намекает на какую-то новую судьбу, на мою мечту о своём театре. В Париже. Я хотел бы, чтобы это был театр, объединяющий профессионалов талантливых в разных художественных областях. Пока мне видится, что это должен быть такой документально-музыкальный театр.

Катя: Класс.

Дмитрий: Кстати, Вертинский провёл в Париже свои самые продуктивные годы. У него был долгий путь. Он уехал в Константинополь из Крыма.

Катя: Скитался.

Дмитрий: Бессарабия, Германия, Париж, Америка и потом Шанхай. Из Шанхая он уже вернулся в Советский Союз. В Париже в конце 20-х — начале 30-х он был. Здесь он написал танго «Магнолия» и много других замечательных песен. Налич пел, помнишь?

«Но дни бегут,
Как уходит весной вода,
Дни бегут,
Унося за собой года.

Время лечит людей,
И от всех этих дней
Остается тоска одна,
И со мною всегда она».

И, конечно, танго «Магнолия», помнишь? Это был очень плодотворный период. Здесь, кстати говоря, когда узнали, что Вертинский уехал в Советский Союз, это восприняли как предательство. Интервью с Вертинским — это именно спектакль.

Катя: Да, я видела его. Очень здорово получилось.

Дмитрий: Это не концерт, это спектакль.

Катя: Я рекомендую всем, кого встречаю здесь, чтобы обязательно сходили. Вы же периодически его показываете?

Дмитрий: Играем, да. Осенью, наверное, мы ещё раз сыграем. Тем более, что я готовлю сейчас новый проект. Называется «Северянин в Париже». Красной нитью там проходит творчество Игоря Северянина и те его поэзо-концерты, которые наша пара влюблённая посещала до революции здесь, в Париже, в феврале 1931 года, когда Северянин был здесь.

Многие пришли, надеюсь, своё прошлое увидеть, и увидели совершенно другого человека, другого поэта, другие тексты. Когда он уже не пел на оперный мотив какие-то свои: «Вонзите штопор в упругость пробки, — И взоры женщин не будут робки!» или «Мороженое из сирени! Мороженое из сирени!» А выходил и читал:

«В те времена, когда роились грезы
В сердцах людей, прозрачны и ясны,
Как хороши, как свежи были розы
Моей любви, и славы, и весны!

Прошли лета, и всюду льются слезы…
Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране…
Как хороши, как свежи ныне розы
Воспоминаний о минувшем дне!

Но дни идут — уже стихают грозы.
Вернуться в дом Россия ищет троп…
Как хороши, как свежи будут розы,
Моей страной мне брошенные в гроб!»

Катя: Ужас какой.

Дмитрий: Например. Это не тот совершенно Северянин, который писал:

«Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо и остро!
Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!
Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!»

Он ещё «Стрекот аэропланов!» как-то напевал. Курсистки визжали от восторга, как на концертах, не знаю, группы Beatles. Что-нибудь в таком духе.

Катя: Отлично завершили.

Дмитрий: Стихотворение называется «Воздух».

Выдыхай. Выдыхаешь. И воздух кончается весь.
И Париж безвоздушный в воздушном пространстве.
Не пузырь в пузыре, а счастливая, знаешь ли, весть,
Как малыш во дворе, закружившийся в танце.

Или грустная, как эти двое зануд
Обречённо с ребёнком счастливым идут.
Он надут, а она бездыханна.

Не вдыхай. Продержись. Ещё 20 секунд.
Ещё 10 секунд и откроется тайна.

С вами был Дмитрий Макаров. Я на саундчек. Оставляю вас. Вам нужно ещё много о чём поговорить. Приезжайте!

Катя: Микрофончик отдайте.